Михаил Краснянский

Поэзия навсегда

 «Да, дело моё — это слово моё на листе,
А слово моё — это тело моё на кресте»
Ю. Левитанский

Должен честно (и с удовольствием!) признаться: я вырос на Великой Русской Поэзии и остался с ней в сердце пожизненно! Это началось ещё в моей молодости, в 60-е годы прошлого века, которые были буквально «пропитаны» поэзией. Помню, ко мне в руки попали какие-то листки с едва различимыми строчками (наверное, 10-й экз. под копирку). Фамилия автора была мне незнакома, из нескольких строк предисловия было лишь ясно, что это молодой 20-летний парень, почти мой тогдашний ровесник. Но когда я наконец, чуть ли не в ультрафиолетовых лучах, сумел разобрать блёклые буковки — я был потрясён. Это были какие-то… наркотические строки! Это было невыразимо прекрасно!

 Рождественский романс
(отрывок)

Плывёт в тоске необъяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу жёлтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих…
Плывёт во мгле замоскворецкой
пловец в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на жёлтой лестнице печальной,
плывёт в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льётся мёд огней вечерних,
и пахнет сладкою халвою,
ночной пирог несёт Сочельник
над головою…
***
Ни страны, ни погоста не хочу выбирать.
На Васильевский остров я приду умирать.
Твой фасад темно-синий я впотьмах не найду.
между выцветших линий на асфальт упаду.
И душа, неустанно поспешая во тьму,
промелькнет над мостами в петроградском дыму,
и апрельская морось, над затылком снежок,
и услышу я голос: «До свиданья, дружок».
И увижу две жизни далеко за рекой,
к равнодушной отчизне прижимаясь щекой
словно девочки-сестры из непрожитых лет,
выбегая на остров, машут мальчику вслед.

Именно поэзия подвигла меня к мыслям о Боге, к которому я был в те уже далекие советские времена вполне, по молодости своей, равнодушен, пока не прочел четверостишие Д. Мережковского и не задумался о его смысле:

О, Боже мой, благодарю
за то, что дал моим очам
Ты видеть мир, Твой вечный храм,
и ночь, и волны, и зарю…

Когда я говорю о любви мужчины и женщины, я всегда утверждаю, что любят не умом, любят сердцем, поэтому любовь не имеет рационального объяснения. Любовь не анализируют, любовью живут. Точно так же я воспринимаю поэзию: не умом, а сердцем. Я поэзию не анализирую, я в ней живу. Потому что стихи великих поэтов состоят не только из неповторимых слов и строк, ритмов и рифм, но еще и из некоего таинственного ВОЗДУХА ПОЭЗИИ, который у них, у великих, обязательно имеется МЕЖДУ СТРОК – и из всего этого возникает магнитное поле такой неистовой силы, что оно неотвратимо затягивает вас. Вот это и есть великая поэзия! -

 И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Это отрывок из знаменитой «Незнакомки» A. Блока. Как рассказать, о чем эти стихи? Чистота чувств и грязь кабака? Любовь и печаль, надежда и тоска? Но еще есть нечто вне текста, вот этот самый «воздух поэзии»… Женщина, которая дышит туманами (заметьте: не туманом, а туманами), женщина, у которой под вуалью не «огромные голубые глаза» или, там, «сияющая улыбка», а «очарованная даль» … Это написано для сердца читателя, а не для ума! Да и поэту такие строки невозможно сочинить «от ума», чтобы написать такие строки, руку поэта должен направлять Бог!

Вообще, поэзия приходила ко мне неожиданными путями. Мой папа в Донецке (он был архитектором) вместе работал и тесно дружил с коллегой - архитектором Аликом Левитанским. Позже Левитанские переехали в Москву, а я, когда бывал там, всегда останавливался в их квартире на Соколе. Именно там в 1970-м году дядя Алик похвастался мне книжкой стихов «Кинематограф» своего брата Юры, и именно тогда я навсегда влюбился в блистательную поэзию Ю. Левитанского (которого полагаю выдающимся русским поэтом и его ставлю в один ряд с Нобелевскими лауреатами Б. Пастернаком и И. Бродским!):

 Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или Пророку —
каждый выбирает для себя.
Каждый выбирает по себе
слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает по себе
щит и латы, посох и заплаты.
Меру окончательной расплаты
каждый выбирает по себе.

Да, можно считать, что Ю. Левитанский продолжил и развил здесь мысли Б. Пастернака о призвании художника:

 Не спи, не спи, работай,
Не прерывай труда,
Не спи, борись с дремотой,
Как летчик, как звезда.
Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты вечности заложник
У времени в плену.

Интересно также, как Ю. Левитанский продолжает традиции и великого Шекспира («Как вам это понравится»):

«Мир — театр;
В нем женщины, мужчины, все — актеры;
У каждого есть вход и выход свой,
И человек, один и тот же, роли
Различные играет в пьесе…»

 А вот Ю. Левитанский («Кинематограф», отрывок):

Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной...
Ах, механик, ради Бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
Заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно...
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно...
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазёр
этот равно гениальный и безумный режиссёр?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль -
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.

Т.е. Шекспир, а за ним Левитанский говорят нам: в реальном мире вообще нет зрительного зала, все места — только на сцене (или на съемочной площадке). Если с твоей ролью что-то не так – исправляй текст и мизансцены по ходу спектакля, т.к. спектакль (кинофильм) этот идет (для тебя!) только один раз.

Буклет нашего Театра поэзии (на рисунке мы изобразили «сердце, выжженное глаголом»!)

 Буклет нашего Театра поэзии
(на рисунке мы изобразили «сердце, выжженное глаголом»!)

В 60-х годах (это аж прошлый век!) я организовал в Донецке (Украина) самодеятельный Театр поэзии «Глагол» (это из пушкинского «Глаголом жги сердца людей»). Хотя театр наш был любительским, но всё равно все наши спектакли принимала какая-нибудь тупая парткомиссия. Она-то и выяснила очень быстро, что поэзию для инсценировок мы подбирали «неправильную». Например, в спектакле «Глаголом жги» наши актёры кричали в лицо опупевшей комиссии строки Пушкина:

 Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

(И опять же, вчитайтесь в эту немыслимо прекрасную строку: «Звезда пленительного счастья»! – Такое может написать только Поэт-от-Бога!). А вот вам еще раз «антисоветский» - по мнению парткомиссии– Пушкин (когда мы читали эти стихи со сцены, комиссия эта безграмотная ведать не ведала, что это Пушкин!):

 Паситесь, мирные народы,
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы? —
Их дóлжно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды —
Ярмо с гремушками да бич!

Или ещё «крамольнее» (это уже Лермонтов):

 Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — всё молчи!..
Но есть и Божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждёт;
Он не доступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперёд.

А на ИХ (т. е. этих самых «наперстников разврата») хоровой возмущенный вопль «Не пущать!» — мы невинно возражали: «Как же-с-с не пущать-то, это ведь Пушкин-с! Это ведь Лермонтов-с!» — и ОНИ на короткое время от нас отвязывались.

У меня есть одно яркое воспоминание, связанное с Пушкиным и его «Евгением Онегиным» (а также с выдающимся советским литературоведом Ю. Лотманом). Листая впервые томик работ Лотмана, я неожиданно наткнулся на анализ «школьного» четверостишия Пушкина из «Евгения Онегина»:

Зима! Крестьянин торжествуя,
На дровнях обновляет путь.
Его лошадка, снег почуя,
Плетётся рысью как-нибудь. 

Хорошо знакомые с детства строки Пушкина никогда не вызывали у меня никаких вопросов. У Лотмана вызвали. Почему крестьянин «торжествует», а не просто, например, радуется? Почему он «обновляет путь», куда этот путь делся? Почему его лошадь снег «чует», а не видит? Почему она не может нормально идти, почему «плетётся… как-нибудь»? Лотман разъясняет: а) крестьянин торжествует потому, что выпавший снег «утеплил» поля, и озимые посевы не вымерзнут; б) обновляет он путь потому, что глубокий снег полностью занёс просёлочные дороги (это вам не современный город); в) лошадка снег только чует и бежит как попало потому, что от первого белейшего деревенского снега она временно слепнет, и ей на глаза надевают кожаные шоры. И всё это означает, что Пушкин — не только великий мастер языка, рифмы, образа и т.д., но что в его поэзии нет ни одного СЛУЧАЙНОГО слова. Вот что такое, братцы, настоящий гений!

Кстати, «тогдашний» император Николай Первый явно благоволил к Пушкину, прощал ему оскорбительные эпиграммы, простил периодические контакты с декабристами, грубо выдворил из России не только Жоржа Дантеса – убийцу Пушкина, но и его «условного папу»-посла Геккерна, рискуя испортить отношения с Голландией, лично посетил (!) Наталью Николаевну, оставшуюся вдовой с 4-мя детьми (младшему тогда было лишь 8 месяцев!) и назначил ей достойный пенсион, покрыл из царской казны чудовищные денежные долги поэта – неудачливого издателя журнала «Современник» и страстного (и невезучего!) игрока в карты (на момент смерти Пушкин был должен порядка 120 тысяч царских рублей, что по сегодняшнему курсу эквивалентно примерно 60 миллионам российских рублей или одному миллиону долларов!) и даже профинансировал из той же казны первое полное собрание сочинений А.С. Пушкина.

А вот Лермонтова царь не любил, в имевшем большой успех «Герое нашего времени» царь увидел лишь «жалкое дарование» и «извращённый ум» автора, а«На смерть поэта» привели его в крайнее раздражение, и Лермонтов был разжалован и сослан на Кавказ (как выразился Николай I, чтобы«прочистить себе голову»). И также, царь не был суров к убийце Лермонтова: Н. Мартынов, который ненавидел Лермонтова и завидовал ему, который хладнокровно застрелил с 15 сажень отказавшегося стрелять Лермонтова («Не буду я в этого дурака стрелять!» - в последний раз нахамил Лермонтов Мартынову), а затем бросил его, уже мертвого, под проливным дождем, трусливо сбежав с места дуэли, - сперва был приговорен за дуэль к разжалованию и заключению в крепость, затем сразу же заключение отменили и заменили… трехмесячной гаупвахтой. Вот почему так? – Некоторые «злые пушкиноведческие языки» транслируют версию, что ухажером No. 1 Натальи Гончаровой-Пушкиной был вовсе не Дантес, а сам царь Николай… Ну да, танцевал царь пару раз кадриль с Н.Н. на балах… Ну, не знаю…

И еще немного о Лермонтове. Но не о его общеизвестном скверном характере: да, он был низкорослым, нескладным имрачно-зло-остроумным молодым человеком; отличался большой физической силой - мог согнуть кочергу, а в умении держаться в седле и в меткости стрельбы с ним мало кто мог сравниться; на Кавказе командовал особым отрядом разведчиков («спецназом», по-нынешнему) и отличался полным бесстрашием… Но я о другом, о том, что Лермонтов был гений. Супергений. И это было очевидно всем его просвещённым современникам (так, знаменитый литературовед того времени В. Белин-ский называл его «дьявольским талантом»). Кроме выдающихся достижений в литературе – поэзии, прозе, драматургии (и это всего лишь к 27-ми годам!), он замечательно рисовал – ему предсказывали большое будущее как художнику; он был щедро одарён музыкально – прекрасно играл на фортепиано, сочинял музыку на свои стихи, хорошо пел. Кроме того, он свободно читал и говорил на четырех языках, а еще слыл сильным шахматистом. Лев Толстой написал о Лермонтове: «Если бы этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский». Так-то…

Вообще, талант поэта — он от Бога и только от Него! («Талант словно прыщ на носу — или вскочил, или нет» — Фаина Раневская). В когда-то очень популярной кинокомедии «Операция “Ы”» знаменитый киноактер Юрий Никулин поёт «блатную» песню «Постой, паровоз, не стучите, колёса». У этой песни, представьте, есть автор — Николай Ивановский. После того как в 14 лет Колю эвакуировали из блокадного Ленинграда, он провёл в колонии 11 лет за воровство и неоднократные побеги. Образование у него на тот момент было — 5 (пять!) классов. Но был у него уже тогда несомненный талант поэта. Потому что, кроме дюжины блатных песен (весьма, кстати, популярных среди зэков), у него ещё была тетрадка стихов. И когда она попала в руки издателей — они были поражены. Вот восемь его строчек о блокадном Ленинграде:

 Приуныли голуби,
Голуби блокадные,
Замерзали голуби
И на землю падали.
Почему ж вы, мальчики,
Хлеб им не бросали? —
Потому что мальчики
Умирали сами…

Попробуйте-ка, господа члены Союза писателей, доктора филологических наук, лауреаты литературных Госпремий, Букеровские номинанты – написать несколько строчек из простых слов да с простыми рифмами — но таких, чтоб душу выворачивало!..

Или возьмем Набокова, но не его всемирно известную скандальную «Лолиту», а его прекрасные стихи, например, вот эти:

Однажды под вечер мы оба
стояли на старом мосту.
Ты сможешь, спросил я, до гроба
Запомнить вон ласточку ту?
И ты отвечала: ещё бы!
И как мы заплакали оба,
как вспыхнула жизнь на лету!
До завтра, навеки, до гроба,
однажды, на старом мосту...

Вот о чем это? Какое-то незначительное событие - двое стоят на старом мосту. Ну старый мост, да таких полно, чем этот отличается от сотен других? А вот отличается! Потому что на ЭТОМ мосту однажды стоял великий талант! И далее - никаких описаний, там, природы, важных событий или происшествий, ничего - и вдруг какой-то мощный выброс эмоций, и ты улетаешь на небеса!

Однако вернёмся к нашему Театру поэзии. Ещё больший стресс ожидал парткомиссию на спектакле по советской поэзии. Под яростную пантомиму мы нараспев декламировали уже знаменитого тогда молодого А.Вознесенского:

 Вам, Микеланджело,
Барма, Дант!
Вас молниею заживо
испепелял талант.
Ваш молот не колонны
и статуи тесал —
сбивал со лбов короны,
и троны сотрясал.
Художник первородный —
всегда трибун.
В нем дух переворота
и вечно — бунт!

В конце спектакля мы хором пели песню Окуджавы. Теперь уже всем ясно, что Булат Окуджава был выдающимся российским поэтом, композитором и шансонье, голосом русскоязычного поколения 2-й половины ХХ века. Вся поэтика Окуджавы проникнута мотивами любви, чести и достоинства («Совесть, благородство и достоинство - вот оно, святое наше воинство»; «Надежды маленький оркестрик под управлением любви»; «Возьмемся за руки друзья, чтоб не пропасть поодиночке»). А пели мы вот такую его песню:

 Стать богатеем иной норовит -
золото копит, ночами не спит.
Не всё то золото, не всё то золото,
хоть и сверкает оно и звенит.
Можно театр позолотой покрыть,
можно коврами весь пол устелить.
Но вдохновенье для представленья
разве возможно за деньги купить?!
Можно построить из вымысла дом,
Даже устроить праздники в нем.
Но не построится и не устроится
счастье твоё на несчастье чужом.
Вилами глупо писать по воде.
Друг дорогой познается в беде.
И примечательно: то замечательно,
что без любви нету жизни нигде.
Чистое сердце в дорогу готовь,
древняя мудрость сгодится и вновь:
не покупаются, не покупаются -
доброе имя, талант и любовь.

Видимо, слышать, что нельзя купить талант или, там, доброе имя - было для компартийных функционеров невыносимо. В конце концов терпение У НИХ лопнуло — и наш «Глагол» закрыли…

Но нам, с нашим неприятием «руководящей роли КПСС», было с кого брать пример! Разве не символично, что на прямой вызов Иосифу Сталину, этому кровавому тирану – решился не какой-нибудь тогдашний топ-политик или бравый генерал, а «интеллигентик» (и гений поэзии!) Осип Мандельштам. Быть пассивной жертвой колеса истории Мандельштам не захотел, и его великая поэзия стала поэзией протеста:

 За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.
Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей:
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей…
Чтоб не видеть ни трусов, ни подлой грязцы,
Ни кровавых костей в колесе;
Чтоб сияли всю ночь голубые песцы
Мне в своей первобытной красе.
Уведи меня в ночь, где течет Енисей
И сосна до звезды достаёт,
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьёт.

Этот вызов власти позже подхватил Александр Галич, чудесный поэт и бард; он оставил нам очень важный завет – завет НЕМОЛЧАНИЯ, который я просто обязан упомянуть здесь («Старательский вальсок», отрывок):

 Где теперь крикуны и печальники?
Отшумели и сгинули смолоду...
А молчальники вышли в начальники,
Потому что молчание – золото.
Пусть другие кричат от отчаянья,
От обиды, от боли, от голода…
Мы-то знаем – доходней молчание,
Потому что молчание – золото!
Вот как просто попасть в богачи,
Вот как просто попасть в первачи,
Вот как просто попасть в палачи –
Промолчи, промолчи, промолчи!

У Карла Юнга есть фраза: «У настоящих художников происходит прорыв из бессознательного творческого импульса помимо их воли. Этот ещё не родившийся акт творчества прокладывает себе путь на бумагу (полотно, нотную тетрадь) как стихийная сила, тайфун, взрыв, не заботясь о здоровье или личном благе автора». И ещё о том же: молодая журналистка, выпросившая интервью у тогда уже знаменитого Пикассо, напыщенно спросила его: «О чём вы думаете, когда пишете свои великие картины?» — «Мадам, когда я рисую — я не думаю, я волнуюсь», — ответил прославленный художник.

И на фоне этих великих и бесстрашных талантов, бывает очень горько видеть, как весьма известные нынешние писатели, журналисты, режиссёры, актёры проходят постыдный путь от «невольника чести» (по М. Лермонтову) до наёмника черни… («Такова цена, которую Бог берёт за песню — ты становишься тем, о чём поёшь» – Гёте).

*****