Михаил Краснянский

Любимые русскоязычные поэты-эмигранты

Иван Бунин (Россия-Франция, 1870-1953)

Эсхилу

Я содрогаюсь, глядя на твои черты немые,
Полные могучей и строгой мысли.
С древней простотой изваян ты - о, старец. Бесконечно
Далёки дни, когда ты жил, и мифом
Теперь те дни нам кажутся. Ты страшен
Их древностью. Ты страшен тем, что ты,
Незримый в мире двадцать пять столетий,
Незримо в нём присутствуешь доныне,
И пред твоею славой легендарной
Всесильно Время. - Рок неотвратим,
Всё в мире предначертано Судьбою,
И благо поклоняющимся ей,
Всесильной, осудившей на забвенье
Дела всех дел. Но ты пред Адрастеей*
Склонил чело суровое с таким
Величием, с такою мощью духа,
Какая подобает лишь богам
Да смертному, дерзнувшему впервые
Восславить дух и дерзновенье смертных!

*) Адрастея: в древнегреческой мифологии – богиня «кары и возмездия», дочь Зевса и Фемиды.

*****

 Александр Межиров (Россия–США, 1923-2009)

Мы под Колпином скопом стоим.
Артиллерия бьёт по своим.
Это наша разведка, наверно,
Ориентир указала неверно.
Недолёт, перелёт, недолёт.
По своим артиллерия бьёт.
Мы недаром присягу давали,
За собою мосты подрывали.
Из окопов никто не уйдёт -
По своим артиллерия бьёт.
Мы под Колпином скопом лежим,
Мы дрожим, прокопчённые дымом.
Надо всё-таки бить по чужим,
А она – по своим, по родимым.
Нас комбаты утешить хотят,
Говорят, что нас Родина любит.
По своим артиллерия лупит -
Лес не рубят, а щепки летят.
**
Строим, строим города
Сказочного роста.
А бывал ли ты когда
Человеком - просто?
Все долбим, долбим, долбим,
Сваи забиваем.
А бывал ли ты любим
И незабываем?
**
Жизнь ушла, отлетела,
Поневоле спеша,
На лицо и на тело
Проступает душа.
Огорчаться не надо, —
Всяк получит своё:
Старость — это награда
Или кара за всё.
Так что слишком и очень
Не сходите с ума,
Если кончилась осень
И настала зима.
**
У человека в середине века
Болит висок и дёргается веко.
Но он промежду тем прожекты строит
Всё замечает, обличает, кроет,
Рвёт на ходу подмётки, землю роет...
И только иногда в ночную тьму
Все двери затворив, по-волчьи воет.
Но этот вой не слышен никому.

*****

 Юрий Михайлик (Украина – Австралия, р. 1939)

Эта рота, эта рота...
Кто привёл ее сюда,
кто положил ее под снег?
Эта рота, эта рота
не проснётся по весне…
Снег растает, снег растает,
ручейки сквозь эту роту по болоту побегут.
Эта рота - нет, не встанет,
командиры эту роту никуда не поведут…
Лежат они все двести
глазницами в рассвет,
а им всем вместе
четыре тыщи лет.
Эта рота
наступала по болоту,
а потом ей приказали, и она ушла назад.
эту роту в сорок третьем
расстрелял заградотряд.
И покуда
эта рота умирала,
землю грызла, лёд глотала, кровью харкала в снегу,
пожурили
боевого генерала,
и сказали, что теперь он перед Родиной в долгу…
Генералы
все долги свои отдали,
и медали понадели,
и на пенсии давно.
Генералы
мирно бродят городами
и не помнят этой роты, и не помнят ничего.
Лежит она повзводно, повзводно
с лейтенантами в строю и с капитаном во главе.
лежит она подснежно, подлёдно,
и подснежники цветут у старшины на голове.
Лежат они все двести
глазницами в рассвет,
а им всем вместе
четыре тыщи лет.
**
Рифмуется все, что угодно,
любая из рифм хороша,
пока молода и свободна,
легка и беспечна душа.
Не знает она, не гадает,
какие придут времена,
сама по себе совпадает
с дыханием мира она.
Наивным шальным озареньем
присвоив неведомый ритм,
не знает законов паренья,
а просто парит и парит.
**
И берег, и море ночное,
и гулкий прибрежный накат
еще от полдневного зноя
очнуться не могут никак.
И странно поверить, и трудно
не спутать над темной водой
огонь проходящего судна
с падучей плавучей звездой.
И трудно на катере этом
заметить в созвездье ином
бессонный глазок сигареты
на черном обрыве ночном.
Но кто-нибудь там, на борту,
молчит и глядит в темноту.

*****

 Наум Сагаловский (Украина-США, р. 1935)

Уносятся годы, на ладан дыша,
уже не к веселью стремится душа -
к покою хотя бы,
слова расточаются по мелочам,
и птицы, увы, не поют по ночам,
но квакают жабы.
Но квакают жабы, сойдясь в хоровод,
их крики мой голос уже не прорвёт,
как воды - плотину,
а немощи тело берут на испуг,
и денно, и нощно забвенья паук
плетёт паутину.
Плетёт паутину, дремучую сеть,
в которой я буду однажды висеть,
забытый навеки,
и будут под сетью изюм, курага,
малиновый звон, в киселе берега,
молочные реки.
Молочные реки, в них рыба форель,
и солнце сияет, и месяц апрель
приносит прохладу,
и девочка в белом, как ангел с небес,
идёт по бескрайнему полю чудес,
по вешнему саду.
По вешнему саду идёт, не спеша,
и сердце замрёт, и умчится душа
вдогонку за нею,
вдоль вечнозеленых уснувших аллей,
за детством, за юностью бедной моей,
за жизнью моею.
За жизнью моею, за край тишины,
за солнечный круг, где уже не нужны
прогнозы погоды,
там горе - не горе, беда - не беда,
там дремлют усталые души. Туда
уносятся годы...
**
Вернётся всё - и плеск речной волны,
и певчих птиц безудержное пенье,
и маминой руки прикосновенье,
и детский сон, и первый день войны,
и милых лиц немая череда,
и восемь дней, украшенных менорой;
и девочка, та самая, с которой
ты прожил жизнь, - как прежде, молода.
Вернётся всё - на самый краткий миг
у жизни и судьбы на переломе,
вернётся всё и канет в бездну, кроме
души, освобождённой от вериг, -
тогда-то и наступит благодать,
обещанная божеским заветом,
и время прекратится, но об этом
не хочется ни думать, ни гадать.

*****